Мир песен

Смерть Леонарда Коэна оказалась не так внезапна, как кончина Дэвида Боуи в начале года - но ничуть не менее болезненна. Рискну даже заметить, что более - несмотря на то, что карьера обоих длилась примерно одинаковое количество времени, Боуи был артистом более элитного свойства. Это не значит, что Коэн был народнее - он был прежде всего поэтом (в то время как Боуи был именно артистом), а слово, особенно положенное на музыку, доходчивей образа, потому что апеллирует сразу к уму и сердцу, минуя глаза.

Образ "мудрого старика", которым Коэн запомнился тем, кто слушал его последние лет 15, на самом деле обманчив, но юношей, да и молодым человеком мы его не знали. Он всегда был взрослым - и когда в 1969-м пел песню русской Анны Марли, сражавшейся во французском сопротивлении, и когда в 1977-м называл себя "дамским угодником", и когда в 1992-м взывал к чуду. А стариком стал совсем не так давно - и стариковость его была хрупкой, церемонной и в то же время внутренне бесшабашной, вплоть до момента, когда он написал Boogie Street.

Два его романа, которыми так любят козырять эрудиты - чтение нелегкое, не для всякого, они родом из тех 60-х, что были путаны и отчаянны, где мешались Кафка и травка. Стихи - дело другое: слава Богу, они изданы по-русски и по большей части в хороших переводах. Я говорю не о текстах песен - о стихах большого, настоящего поэта, который написал отнюдь не только "Аллилуйю" и даже не только "Танцуй меня до конца любви".

Рискну сказать банальность, но казалось - он вечный. Даже когда совсем недавно Дэвид Ремник цитировал его слова о "готовности к смерти", это выглядело странно и нелепо: все помнят, как лихо он вставал на колено перед залом Дворца съездов - а ведь ему было 76. Но его последняя леди пришла к нему и забрала с собой навсегда раньше того момента, когда мы сможем с этим примириться.

Он, этот момент, не наступит никогда.

Артем Липатов для ТАСС